История,Альтернативная история,История России,СССР

Является ли Петр I основателем армии и флота, Петербурга и русской промышленности?



 

 

А прикинем-ка хотя бы результаты некоторых из многочисленных устраиваемых Петром для истребления русского работного люда строек века.

О результатах  ударного строительства на юге страны уже сказано выше — один лишь Таганрог пожрал 300 000 русских людей. Но был еще Азов, был Воронеж и т.д.

А вот чем завершились стройки века на севере страны. Кронштадт, например, построенный буквально на костях все тех же «колодников», возможно, сотен тысяч (одна лишь выстроенная там башня, Кроншлот, обошлась в 40 000 душ), вот, в финале дел Петра, к каким «преимуществам» привел своего устроителя.

Ну, во-первых, им намечалось прорыть канал для входа в гавань Кронштадта океанских кораблей.

И вот по какой причине это потребовалось.

Эренмальм:

«…мели и небольшая глубина в устье Невы или непосредственно под Петербургом не позволяют войти в Неву тяжелым нагруженным кораблям, если их сначала не разгрузить» [97] (с. 97–98).

Вот по какой причине иностранные суда, несмотря на Петром предоставляемые им просто колоссальные выгоды — выгоды колонизаторов над туземцами банановых островов, так все и не стремились к сооруженным здесь царем-антихристом причалам. Затеянная им эта длительная авантюра с сооружением города-монстра, способного выпить всю кровь из нашего государства, уже изначально была обречена.

Потому-то им и было задумано, коль сам Петербург оказался для гавани всех портов Европы, как планировалось, совершенно не пригоден, строительство этого морского порта произвести в Кронштадте. Но когда и он оказался также непригоден, Петр, забросив и его, приняться за строительство порта в Рогервике.

Вот как описывает эту проблему Петра в своем дневнике за 12 августа 1725 г. Берхгольц:

«Нельзя не пожалеть об одном только недостатке этой прекрасной и крепкой гавани устроенной самою природою и стоившей громадных издержек, а именно, что она омывается слишком пресною водою, от чего корабли относительно своей прочности не выдерживают в ней и половины того времени, какое выдержали бы, если б вода была солонее. Поэтому покойный император, несмотря на все труды и расходы по возведению Кронштадта, принужден был заложить новую гавань в Рогервике, недалеко от Ревеля. Это огромное предприятие, конечно, потребует много времени и денег…» [98] (с. 297).

То есть стройка в Рогервике была задумана на века. Однако ж задумать не трудно, а вот выполнить эту задумку, что затем выяснится, оказалось невозможным — как в Рогервике, так и в параллельно ему все упрямо продолжающемся долгострое в Кронштадте.

Фоккеродт:

«Земляные работы положили уже начало каналу. Но смерть Петра остановила все дело. Хотя в нынешнее царствование опять принялись за канал, имеющий, конечно, большую пользу для сохранения кораблей, и до настоящего времени работы там идут под управлением генерал-майора Луброса, но исполинские укрепления совсем оставлены… » [99] (с. 78).

То есть вбуханные в Кронштадт средства не смог оправдать не только сам Петр, но даже его последователи уже и десятилетием позже. Ведь уже и они, несмотря на все потуги, так и не смогли закончить начатого Петром предприятия, что выяснится потом, в самом своем еще зачатии совершенно безнадежного — не способного быть выполненным имеющимися по тем временам лишь весьма примитивными методами.

Но в Кронштадте были построены не только оказавшиеся ненужными укрепления. Ведь канал так прорыт и не был, а потому оказался без нужды выстроенный в ударном порядке и с колоссальными трудовыми затратами целый каменный город, оставленный затем, как станет понятна невыполнимость этой затеи, вместе со всеми прочими здесь начатыми и не законченными работами, в полном забвении. Петр, когда задумывал строительство на этом острове:

«…разослал приказы по всем губерниям царства, чтобы строили там большие каменные домы. Но только что было это сделано, как он совсем забыл и думать о том, так что эти громадные строения никогда не имели жильцов и до сих пор еще стоят пустые и полуразвалившиеся» [99] (с. 80).

И так как к берегу корабли пристать не могли вообще, то им приходилось останавливаться практически в открытом море:

«Гавань… расположена по южную сторону острова в открытом море, так как в глубь страны глубина настолько уменьшается, что к суше не подойти никаким судам и приходится приставать к большим причальным мосткам» [100] (с. 266).

Так что уже после произведенных Петром титанических усилий приставать к этим болотистым берегам иноземным судам было все еще достаточно опасно. Как же дело обстояло еще ранее, когда Петр только что учредил здесь свою столицу?

«Осенью 1710 года туда отважился зайти с товарами один-единственный корабль — английский из Лондона; он тотчас же разгрузился и отправился обратно в Англию» [101] (с. 58).

То есть даже в послеполтавские времена, когда никакого сопротивления врага на Балтийском море уже не ожидалось, никаким портом Петербург так еще не являлся и являться не мог. Ведь исключительно для исполнения странного каприза Петра в этих водах побывал лишь один единственный торговый корабль. Да и то, лишь быстро разгрузившись, поспешил убраться оттуда — от греха — ведь разгрузка могла по тем времена происходить лишь в открытом море.

Но не многим лучше, что выясняется, там обстояло с пристанью и десятилетие спустя. Хоть Петр и продолжал зазывать иностранных купцов, подставляя им стратегическое сырье России, практически по бросовым ценам, для вывоза в свои страны, как из колонии, отдаваемой на разграбление.

Практически все то же следует сказать и о находящихся у этих причалов в открытом море кораблях.

Мотрэ:

«Все корабли, виденные мною в этой гавани, были по большей части лишены мачт и в скверном состоянии… у многих из этих кораблей сгнили днища, даже у некоторых не выходивших еще в море» [102] (с. 234–235).

В таком же убитом состоянии, как и флот, выглядела и кронштадтская крепость.

Фоккеродт:

«Укрепления этого города состоят из плохого земляного вала, которого во многих местах и совсем нет, а только одна ограда из частокола, так что в случае нападения он не в состоянии сопротивляться…» [99] (с. 80).

Но все здесь понастроенное, повторимся, Петру, из-за сложности осуществления его мечты с прорытием здесь канала, пришлось забросить. Он, как только дошло до его утлых мозгов, что пресная вода Невы будет и впредь гробить наструганный им флот со скоростью 5 лет на корабль, тут же, кинув возню с кронштадтским рейдом, бросился искать иное место для стоянки своей буквально на глазах изгнивающей флотилии. И Петр, посоветовшись со своими иностранцами и сержантами недоучками, что являлось правилом в его величайших начинаниях, нашел для своей задумки место:

«в 4 милях от Ревеля, на Рогервицком рейде» [99] (с. 79).

Вот что сообщает об этой затее Петра брауншвейгский посол Вебер:

«Это будет одна из самых больших и лучших гаваней, и царь может не только поместить в ней несколько сот кораблей, но и вводить в нее корабли более удобным образом, чем в Ревельскую гавань, ибо при входе в последнюю всегда нужно иметь два ветра. Так как устье, или дистанция входа при Рогервике шире чем на пушечный выстрел и имеет большую глубину, то эстляндцы полагают, что сказанная постройка скоро будет приведена в исполнение» [103] (аб. 467, с. 1673).

И вскоре, с присущей ему энергией, Петр кинулся за устройство порта уже теперь здесь. Как всегда, что и понятно, пытаясь осуществить свой гигантский проект века — соорудить  две плотины глубиной аж в 40 метров каждая (там же)!

Но:

«…прежде чем он довел это дело до половины, всю его работу раскидало сильною бурей с запада. Хоть несмотря на то он приказывал было править и продолжать дело, однако ж в царствование его и Екатерины оно имело несколько раз такую же судьбу, так что преемники Петра наконец бросили его совсем после того, как оно стоило безчисленных расходов и истребило все лесные угодья в Ливонии и Эстонии» (там же).

То есть угробил «Преобразователь» для своих бредовых затей, что выясняется, не только воронежские, приволжские и архангельские леса. Но выкосил под ноль и все  прибалтийские лесные угодья, превратив и этот ранее цветущий край в безжизненную пустыню.

Вот еще очередная им начатая, но незаконченная грандиозная затея.

Валишевский:

«Его воображение естественно склонно к большому и даже к огромному. В последние годы он решил возобновить колосс Родосский между Кронштадтом и Кроншлотом, в виде огромной башни — коня над проливом, под которой прохолили бы самые большие корабли, а на вершине которой была бы небольшая крепость и маяк. Уже начата была ее постройка в 1724 году» [104] (с. 86–87).

Но, что и понятно без продолжения, заброшена.

А вот еще про очередной петровский недострой:

«…Петр заложил… при устье Двины новую правильную крепость под именем Новой Двины. Хотя она и существует еще, но не приносит большой пользы, так как место (фарватер), удобное для плавания кораблей в Двину, впоследствии отошло так далеко от укреплений, что из них уже нельзя было его обстреливать» [99] (с. 80).

То есть и здесь наш «Великий» обмишурился — водная стихия и в устье Северной Двины оказалась против его очередной безумной затеи. Сколько еще и на этой очередной стройке века этим эпохальным вампиром было русской кровушки высосано? Но вышло, что и тут безмозглость его иностранцев с сержантами недоучками вкупе привела к полной пустопорожности предпринятых усилий.

Следующей его затеей, о которой нам также мало чего известно, является попытка Петра сооружения крепости в перенесенном им из Старой Ладоги новом населенном пункте — Новой Ладоге. Однако же и здесь его в авральном порядке устроенная эта крепость оказалась заброшенной, как и все из вышеперечисленных надоевших ему игрушек: Кронштадта и Рогервика, Новой Двины и Таганрога.

Эта крепость, всего десятилетие после смерти Петра, представляла собою:

«…пятиугольное земельное укрепление, теперь уже безполезное и совсем обвалившееся» (там же).

То есть и здесь его инженеры оказались не на высоте — даже земельное укрепление, построенное ими, уж чего может быть проще, и то обвалилось за какие-нибудь несчастные пару десятилетий после их как всегда аврального сооружения.

Сколько еще и здесь Петр народу в землю сырую уложил?

Причем, и здесь, как и во всех уже перечисленных случаях, вновь встречается уже знакомое — недострой. Потому вновь в очередной раз удивляешься трудам исторической «науки», сумевшей из палача-ёрника Петрушки соорудить на все лады до такой степени расхваленный манекен, до какой вряд ли кого из всех ранее встречавшихся исторических персон и можно было бы вознести публике, взахлеб аплодирующей его якобы грандиознейшим из грандиозных свершениям. Таких как Петр, во всяком случае, в нашей истории — просто и близко нет. Ведь ему всегда рукоплескали вообще все: и монархисты, и большевики, и демократы. Неужели же никто из них не знаком даже с самыми усредненными фактами о правлении этого монстра?

Мы же, чуть еще немного углубившись в свидетельства о нем его современников, приходим просто в ужас от навороченных им «дел». Ведь только шизофреник способен не ужаснуться всему нами откопанному по самым еще поверхностным документам.

Как же должен содрогнуться мир, узнав всю правду об этом правлении, когда убедится во всем нами извлеченном из самих архивов нашего государства?

Пушкин, помниться, был просто в шоке, когда еще лишь краешком глаза заглянул в эти документы. И увлечение его масонством, аккурат после этого, сразу и безповоротно — как рукой смело. Он, судя по всему, в политике Петра, масона высокого градуса посвящения, тогда все же разобрался. Но, к сожалению, в его век свободно высказываться на эту тему было еще совершенно не возможно.

Но пришел наш век. А отличен он от века позапрошлого аккурат наличием многих информационных каналов, которые скрыть, несмотря на все потуги, сегодня уже просто не удастся. Ведь если в те еще времена мемуары публиковались исключительно выборочно. Лишь в том случае, если устраивали всем запросам тогда навешиваемого на определенные исторические фигуры определенного «общественного мнения». То сегодня, в погоне за деньгами, обезпеченность которыми может гарантировать только сенсационный материал, поднятый откуда-нибудь из ранее держащихся в строгом секрете документов, публикуются мемуары практически всех сколько-нибудь значащих в прошлом исторических фигур. Причем, подделка их является просто не возможной. Ведь если публикуются записи какого-нибудь представителя иностранного в России посольства, каким и являлся тот же Фоккеродт, то имеется в архивах масса документов, записанных его рукой. А руку секретаря, что и понятно, можно найти во многих тех времен документах. Потому определить истинность предоставляемой информации — нет ничего проще. И если Фоккеродт все-таки писал мемуары, то Юст Юль, например, или Корб, являясь послами, писали именно дневники, в которых даже лишний день, если кому все же пожелается, ни вписать, ни убавить — не удастся просто никоим образом. 

И вот, что самое интересное, лишь когда были обнародованы записи секретаря прусского посольства в России при Петре I:

«Это произведение в двух тождественных списках было обнаружено марбургским профессором Эрнстом Германном в 1871 г. в Тайном королевском государственном архиве Пруссии» [99] (с. 505).

Тремя годами спустя текст этой засекреченной Пруссией книги, что отвечало в первую очередь интересам масонов этой страны о неразглашении правды о Петре, печатается уже и у нас. Текст «Россия при Петре Великом, по рукописному известию Иоганна-Готтгильфа Фоккеродта» приводится у нас в стране в следующем издании:

«Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1874. Кн. 2. Отд. 4. Материалы иностранные» (там же).

Потому уже следующая плеяда историков, следующая за Соловьевым и Костомаровым, не то что бы теперь не мирволит Петру, но сообщает факты, ставшие известными им, уже в надежде на то, что читатель сам разберется, как к этим нежданно вскрывшимся фактам относиться. То есть, продолжать, в силу инерции, расхваливать Петра взахлеб или все-таки, по отношению к деятельности этой весьма не однозначной персоны, несколько насторожиться.

Да, Валишевский продолжает именовать Петра «Великим» без какого-либо и намека на кавычки. Но, думается, лишь в силу устоявшихся взглядов тех времен — не более того. Он считает, судя по стилю ведущегося им повествования, что вдумчивый читатель сам оценит пустопорожность наград, навешанных историками на Петра. А потому не меняет пафос о воспевании «Преобразователя» стандартно общепринятому на тот период истории. А больше всего, думается, исключительно потому, что сам является поляком. Потому и не стремится так настаивать на точке зрения, явно вытекающей из им приведенных источников, говорящих не о вымышленном, но о настоящем облике Петра.

Но факты, как это ни удивительно, чуть ли ни сто лет после публикации им своего очень материалоемкого труда, так никто нормально и не воспринял. И все историки, как и обыватели вкупе с ними (или из-за них), и по сию пору так все и продолжают мямлить о каких-то там свершениях, якобы уж нам столь на тот день жизненно необходимых, даже и при собранном Валишевским материале ну ничуточку не желающих мыслить головою своею, а не дядиною, под существо которой их мозги и перенастроены вот уже три столетия кряду.

Однако ж лишь еще перечисленное выше говорит о том, что вся эта внушенная нам за последние три столетия история является ложью. Пусть и накрахмаленной пышностью пафоса неких якобы произведенных Петром исторических свершений, но ложью — и ничем иным.

Но перечислено-то нами — ох как еще и не все. Потому продолжим список этих слишком сильно выдающихся за рамки обыденного петровских строек века, оказавшихся столь неудачными.

А ведь в самом их центре является вообще единственная соломинка, за которую и по сей день будут чуть ли ни до печеночных коликов с пеной у рта цепляться петрообожатели — строительство Петербурга. Но даже о нем как о все же якобы удавшейся стройке, пусть и положившей под свое основание миллионы людей, говорить также не приходится. Ведь и о Петропавловской крепости, сердце этого города-монстра, где смертность согнанных Петром русских крестьян была наиболее среди всех иных подобных предприятий высока, высказывание Фоккеродта совсем не лестное. Здесь, где петровский палаческий конвейер смерти сравним лишь с Бухенвальдом и Освенцимом, что выясняется, все труды русских мастеровых людей оказались такими же напрасными, как и все иные, ведущиеся в эпоху Петра:

«Хотя все инженеры согласны в том, что эта крепость довольно сильна и трудно взять ее по ее положению, но думают, что по той же причине она не может приносить и особенной пользы, так как не в состоянии оборонить ни города Петербурга, ни окрестностей страны, даже доставить убежище войску…» [99] (с. 81).

И все почему? Так ведь построена она на острове в дельте Невы, а потому в город иностранной флотилии можно зайти, минуя ее — стороной — по имеющимся каналам и протокам. А каналов не рыть — тоже нельзя: город в таком случае ежегодно будет смывать под корень при обыкновенном весеннем ледоходе на Неве...  

И вот чего стоил этот проект по словам Эренмальма:

«Сколько для этого потребовалось усилий и людей, можно заключить из того, что всю необходимую для возведения крепости землю приходилось носить в мешках… так как на том месте… не было ни крошки земли, а одна только болотистая топь…» [97] (с. 92).

Но все усилия, как свидетельствует Фоккеродт, оказались напрасны — оборонное значение крепости равнялось нулю.

Однако ж Петропавловская крепость, что все же следует отметить, является единственной из всех затей Петра, не заброшенной после или в процессе возведения. Применяется она, правда, и сразу после ее возведения, ну совсем не по своему первоначальному предназначению:

«Ныне она служит местом заключения (Бастилией), где стерегутся государственные узники…» [99] (с. 81).

Берхгольц добавляет:

«…в ней содержатся все государственные преступники и нередко исполняются тайные пытки» [48] (с. 194).

Так что лишь устроенная Петром тюрьма с пыточными приспособлениями, наиизлюбленнейшим детищем «преобразователя», является единственной постройкой, которая ему здесь удалась. Что ж, весьма символично в логове этого монстра палача-Петрушки.

Все же остальное, понастроенное Петром в Петербурге, имело следующий вид:

«…крепость и Адмиралтейство укрепляла плохая земляная насыпь, все общественные и частные дома сколочены из теса или лучше срублены из тонких бревен, улиц ни разу не мостили, несмотря на болотистую сплошь почву. Вообще все было выстроено так, что если когда-нибудь надобно было оставить это место, то это не принесло бы большого огорчения» [99] (с. 87).

Из тех зданий, что и понятно, к нынешнему дню вообще ничего не сохранилось. Потому следует заключить, что и лавры строительства Петербурга, в землю которого Петр уложил не одну сотню тысяч русских людей, принадлежат также не ему. Но лишь тем, кому все же пришлось насильно переселяться из разваливающейся, ввиду строжайшего запрета ремонта каменных строений, в его эпоху Москвы.

Однако ж и они, переселившись сюда и устроив на различных островах себе шикарные долговечные каменные жилища, вынуждены были из-за прихоти Петра вновь переселяться. И на этот раз на Васильевский остров, представляющий по тем временам огромное кладбище зарытых Петром в землю строителей Петербурга.

Но вот что сообщает об этой очередной затее Фоккеродт:

«…местность, однако же, выбрана самая дурная, какую только можно для того высмотреть, так как остров сплошь болотист и самый низменный изо всех мест Петербурга, стало быть всего больше подверженный наводнениям, притом каждую весну и осень, пока идет лед или он не надежен, этот остров отрезан от всякого сообщения с твердой землей, также и от прочих островов. Все эти неудобства, несмотря на то что все они ясно представлялись Петру, не могли, однако ж, остановить его намерения: все русское дворянство, хотя большинство его и выстроило на других островах огромные и дорогостоящие здания, должно было снова поставить по каменному дому на Васильевском острове… Но только что закрыл глаза Петр, все эти строения так и остались, как были, многие из них обвалились прежде, чем имели жильцов; поэтому один генерал выразился: “В других землях время делало развалины, а в России их строят”. Потому в недолгое и снисходительное царствование Екатерины русских не хотели принуждать к таким неприятным для них расходам, а по смерти ее с большою радостью они вернулись опять в Москву, без всяких сетований о покинутых за собою домах» [99] (с. 89).

То есть Петербург, главная, как считается, заслуга Петра, не успев быть построенным, уже развалился.

Вот каким этот уже второе десятилетие строящийся город предстал глазам Вебера приблизительно к 1720-му году:

«Петербург стоил царю несказанных сумм, и царь положил много усилий и трудов, чтобы получить и удержать за собою этот город, большая же часть домов в нем деревянные и только что выстроены…» [103] (аб. 402, с. 1622).

А все почему?

Как добавляет к сказанному еще и Страленберг, даже то, что там стояло, не являлось первоначальной постройкой этого города. Из-за:

«…его неудобного местоположения и разлития воды, которая повсегодно великий вред причиняет, здания потребно немалым иждивением ежегодно починивать и поправлять, или напоследок все оное развалится» [105] (с. 133).

А вот что сообщает о строительном материале, из которого был построен Петербург, в своем дневнике от 23 июля 1721 года Берхгольц. Он сообщает, что все строения Петербурга:

«…исключая церкви князя (Меншикова), плохие, деревянные» [48] (с. 176).

То есть все отструганное Петром к 1721 году представляло собой временные деревянные постройки. И кроме масонского плана церкви там имелись лишь одни долгострои, так при Петре и не законченные.

Вот один из них:

 «Александро-Невский монастырь был основан в 1710 г., главный собор по проекту Г. Швертфегера начат постройкой  в 1720 г., но до конца не доведен и разобран в 1755 г. Существующий ныне Троицкий собор возведен на его месте в 1778–1790 гг.» [102] (прим. 112 к с. 242).

Так что и здесь, что называется, не сложилось. Десятилетиями тянущийся долгострой был, наконец, завершен радикальным образом. Ветхое недостроенное сооружение снесено, а на его месте заново построено новое. И так во всем.

То есть никаким основателем Петербурга, что выясняется, Петр вовсе не является. И вообще, все построенные:

«…по первому рисунку дома были ломаны по два и по три раза, а потом принуждали оные опять строить» [105] (с. 133).

И все же, зададимся вопросом, — почему самый зажиточный в стране класс, несмотря на несение колоссальных убытков из-за постоянного подновления буквально на глазах разваливающихся построек, не строил сразу капитальные каменные или кирпичные дома?

Ну, во-первых, почему во всех съестных припасах была такая дороговизна:

«Берега Невы по большей части покрыты лесом, болотисты, заросли дикими деревьями, преимущественно березой; там не растет ничего для пропитания человека и трудно прокормить домашних животных» [102] (с. 213).

Так что в эту гиблую местность приходилось везти из внутренних районов страны вообще все съестные припасы. Здесь, на месте, не разжиться было даже травой для пасущихся коров. Потому и приходилось за все платить тройную, а то и пятерную цену.

Теперь, конкретно, почему строительство Петербурга не велось из способных противостоять наводнениям строительных материалов:

«На 100 верст не только от Шлиссельбурга и выше вдоль канала к нему, но и ниже устья за Кронштадтом нет даже камня, пригодного для строительства и мощения. Камни приходится привозить издалека. Материалы, из которых делают кирпичи, настолько плохи, что дома, построенные из этого кирпича, требуют ремонта по крайней мере каждые три года» (там же).

Так что даже приличной глины, которой покрыто вообще все Подмосковье, здесь и в природе не было. Что и лежит в основе причины столь упорного нежелания дворян вбухивать просто астрономические средства для попытки ведения здесь капитального строительства.

Вообще дворянство вот как заявляло о своем отношении к этому городу.

Мотрэ:

«Они легко признавались в том, что часто желали, чтобы Петербург ушел под воду» [102] (с. 240).

Но потому зажиточный класс российского общества и перебрался в Москву, как никто не стал препятствовать ему в выборе места жительства, что жить в Белокаменной было в несколько раз дешевле, чем в Петербурге. Ведь этот разваливающийся теперь недостроенный город, как свидетельствуют о нем даже восхваляющие Петра иностранцы, был слишком неудобен для всех слоев общества:

«Когда в 1728 году двор прибыл в Москву, не только все классы были истощены, но и у частных лиц деньги стали так редки, что проценты поднялись от 12 до 15 на сто. Через два года потом, ко временам кончины Петра II, проценты понизились от 8 до 6 на сто и все классы были до того полны, что изумительные расходы, сделанные двором в начале нынешнего царствования, не произвели никакого недостатка в деньгах; зато теперь, после того как двор несколько лет кряду оставался в Петербурге, вся страна пришла в очень бедственное положение, хотя ее и не облагали новыми повинностями… и недостаток в деньгах слишком стал заметен во всех классах» [99] (с. 89–90).

 А как иначе, если лишь для прокормки двора вся страна обязана тащить через безконечные болота не только еду, но даже самое дешевое в стране леса — топливо для обогрева домов — сорный и никуда иначе не годный подлесок, не стоящий в иных местах России вообще ничего?

Но требовалось также кормить и многочисленную же дворню дворни — массу бросившихся за дурными деньгами иностранцев, а также многочисленных работников Петром согнанных для работы на сооружаемых по иноземным проектам заводов и фабрик. Требовалось кормить и строителей этой все никак нескончаемой стройки века: строить развалины, в конце-то концов, тоже кому-то необходимо было все продолжать?

И их упорно строили до самого до победного конца. Потому страна и при Анне Иоанновне могла только разоряться.

Так Петром и было задумано его главное мероприятие жизни — город-монстр, пожирающий Россию своей естественной дороговизной.

Однако ж он и в Москве с ничуть не меньшим шиком прокучивал в считанные дни просто астрономические суммы денег. Вот, например, во что обошлось чествование Полтавы.

Свидетельствует Расмус Эребо — помощник посланника Датского короля Грунда:

«1710 год начался самым великолепным зрелищем, какое только можно видеть в наши времена. 1-го января с утра до вечера длилось триумфальное шествие. Большая часть… шведских пленных… проследовали… по Москве чрез великолепные ворота и триумфальные арки, нарочно для того воздвигнутые. Шествие длилось с утра до вечера. Оно несомненно было величайшим и великолепнейшим в Европе со времен древних Римлян. Чрезвычайная его пышность и великолепие… имеется в числе моих русских книг. По [наведенным мною] справкам ворота эти обошлись в 100.000 рублей… по приказанию Царя был сожжен великолепный, пышный фейерверк. Несмотря на то, что фейерверк этот служил в некотором роде к посрамлению (Шведского) короля и (самих) приглашенных на него шведских генералов и офицеров, эти последние должны были, вместе с посланником Юлем, признать, что он гораздо роскошнее и великолепнее виденного ими и посланником столь пышного и знаменитого Лондонского фейерверка, стоившего слишком 70 000 ф. стерл. В тот (день) Шведские генералы и высшие офицеры, царские и иностранные министры, обер-офицеры Преображенской и Семеновской гвардии, а также важнейшие русские духовные лица, были все званы царем на великолепный пир. Так как число приглашенных было очень велико, то маршал, (распоряжавшийся) за столом, принужден был разъезжать верхом на лошади; пешком он никак не мог бы вынести (усталости), тем более что (пир) длился от полудня далеко за полночь» [106] (с. 447–448).

Так что и здесь выкинутые в трубу капиталы просто шокируют: Англия, самая богатая страна Европы, а потому имеющая возможность позволить себе не скупиться на пышность праздничных фейерверков, в сравнении с затеями Петра, лишь уныло отдыхает. Триумфальные же ворота, по цене просто гигантского стада коров, в очередной раз отобранного у русского налогоплательщика, очень уж такая, заметим, «необходимейшая» деталь в народном хозяйстве Империи… Однако ж и просто безследно на воздух тут же пущено праздничных салютов ну ничуть не на меньшую сумму, чем ворота, оставившие хоть какой-то след. Да и сам пир, думается, а так и тем более убранство всех этих шествий и прочих увеселений — обошлось в суммочку ну ничуть не меньшую. Так что Кегаю, и половины цены этого пирища на крови русского народа с Петра не взявшего, очень правильно голову отрубили: мог спокойно запрашивать с этого трясущегося параноика и в десяток раз более солидную сумму. Этому папуасцу без разницы — за что государственные деньги отдавать: за свою шкуру, шкуру зверя из бездны, или, коль запросили за шкуру недостаточно, за грандиознейшую в целом свете попойку, триумфальную арку и салют…

 

 

 

 

*     *     *

 

 

 

 

А вот что сталось с некогда Петром задуманным строительством себе дворца — одного из грандиознейших во всем мире сооружений.

Мотрэ:

«…где маленькая речка Стрельна впадает в Финский залив, находится мыза Стрельна — дворец, который начал строить Петр I, но его смерть не позволила завершить строительство. Он оставил не менее 10–12 тысяч человек на строительстве сада и гавани и т.д. Вода у того берега была настолько мелкой, что к нему не могли подойти даже самые маленькие суда. Петр I приказал воздвигнуть из земли пирс шириной около 20 шагов и более чем на 600 шагов выдающийся в море, с тем, чтобы безопасно могли подходить большие суда. Он приказал прокапать каналы для осушения болотистой и безплодной земли, какая и была у подножия холма, на которой он решил построить свой дворец. Император приказал поднять и обогатить новой землей болота…» [102] (с. 231).

Так что перед нами предстает и еще очередная петровских времен стройка века. На этот раз весь сыр-бор из-за желания Петра в очередной гиблой местности, каковую и представляли все окрестности нынешнего города мегаполиса, возвести для себя гигантских размеров и капиталовложений дворец.

И вот что собой представляет уже этот очередной проект преобразователя русской энергии в ничто, а русского работящего люда — в покойников:

«…дворец в Стрельне, строительство которого началось при Петре I и не закончилось при Павле I. Самый длительный “долгострой” в России» [107] (прим. 27 к с. 234).

И вот какими методами велось это строительство при Петре.

Леди Рондо:

«…в мирное время войска здесь заняты на таких общественных работах и с их началом к ним приставляют сразу 30 000 человек» [107] (с. 234).

Которых, что и понятно, и преобразовывают посредством приставленных для их уничтожения войск, в мирное время, из живых в мертвые. Сколько людских жизней стоила еще и эта людоедская стройка века?

Но вот что вышло и из нее.

Мотрэ:

«Из того, что я видел, проезжая мимо этого места, ясно, что если бы работы были продолжены, это бы затмило и далеко превзошло величиной и великолепием даже Петергоф… Однако ничего не было там сделано… более того, некоторые части уже грозили обрушиться, не будучи защищены от воздействия погоды» [102] (с. 232).

Но современный комментатор выше цитируемого француза сообщает, что Петр бросил свою затею еще много раньше постигшей его безвременной кончины. Он страдал дурной болезнью, а потому постоянно ему требовалось от нее какое-нибудь лечение. В те времена, судя по всему, лечение на водах считалось наиболее действенным. А потому, как сообщает переводчик Мотрэ:

«Строительство в Стрельне было приостановлено еще в 1721–1722 гг., так как Петр I охладел к ней, когда для Петергофа были открыты ропшинские источники (Воронихина А.Н. Петербург и его окрестности. С. 26)» [102] (прим. 88 к с. 232).

Так что и здесь, пусть и загублены десятки тысяч человеческих жизней, у Петра, что называется, не сложилось. Но лишь его наследниками, дабы попытаться все же воплотить в жизнь эту уже изначально мертворожденную идею, пришлось затем, чтобы не оставлять здешний долгострой в качестве величественнейшего памятника петровской безхозяйственности, все продолжать вкладывать в это строительство средства и людские жизни десятилетиями. Но, что затем выяснится, еще и Павел I этого строительства не сможет завершить.

 

Что, в итоге нами разбираемых сплошных неудач петровских долгостроев, можно припомнить из Петром все же осуществленных «творений»?

Вот очередная попытка преобразования русской избыточной энергии в руины — крепость на реке Сулаке. Она была сооружена для поддержания вторжения в Персию. Однако ж и здесь у петровских потешников что-то «не срослось»:

«…отказавшись от всех, по последнему мирному договору, персидских завоеваний, они срыли эту крепость и опять уступили ее место Шах-Надиру» [99] (с. 81).

А называлась она Святой Крест. То есть и здесь имеется памятка о загубленных Петром жизнях.

А сколько им душ загублено на строительстве укреплений Азова?

Но и там, что называется, не срослось:

«…когда Петр I должен был опять возвратить это место туркам, он велел срыть его до основания…» (там же).

Все мы помним и про Чигиринские походы, пусть и не совсем удачные из-за предательства Ромодановского, но все же позволившие отстоять эту самую по тем временам нашу юго-западную крепость, сдерживающую экспансию как поляков, так и турок с татарами. Однако же:

«...по Прутскому трактату (1711), Чигирин вновь отошел к Польше» [108] (с. 174).

Но и это было еще не все, чем оказался запятнан при лихорадочном спасении своей шкуры Петр.

После его позорной капитуляции на Пруте, ему пришлось:

«…возвратить туркам Азов и ликвидировать крепости: Таганрог на побережье Азовского моря, Каменный Затон на Днепре и Богородскую на реке Самаре» [105] (прим. 5 к с. 209).

И нам пока неизвестно, сколько людей уничтожил Петр еще и там. Однако ж и эти жертвы, в попытке оседлать Днепр и Самару, после испуга на реке Прут, оказались тщетными. Причем, такими же, как обуздать Северную Двину и Волхов, Дон и Сулу. И если Белое море Петром было закрыто, то Балтику по-настоящему открыть ему так и не удалось. Несмотря на все жертвы, так и не были достроены ни в его царствование, ни в последующие, ни Кронштадт, ни Рогервик.

Но и в Белокаменной напрасный труд Петра указывает на схожесть с метростроем. Но если сталинское метро работает и по сию пору, то у нашего «Великого» развалилось все достаточно быстро, не дожив и да эпохи Анны Иоанновны, не то что до его дочери.

Петр, в силу усвоенной им иностранной «науки»:

«…даже самый город Москву обнес земляным валом и рвом» [99] (с. 81).

Но и здесь ему все так и продолжало «не везти». Наваянные им сооружения продержались вовсе не столетия, как нами усвоено от исторической науки.

Они, уже чуть ли ни сразу после его смерти:

«…большею частью обвалились» (там же).

А приказ его о запрещении в Москве возводить дома из камня, в надежде всех каменщиков страны перенаправить в Петербург (там они, уже единожды собранные со всей России ранее, судя по задуманному, давно к тому времени на этой стройке века сгинули), вот к чему привел:

«…вышло, что там великое множество самых значительных домов обвалилось и обратилось в груду развалин» [99] (с. 87).

Так что Москва при нем, в силу опасности нарушения указа, разваливалась по кирпичику. И никто не имел права остановить эту разруху. В мирное, между прочим, время.

«То же сталось и с украинскими [малоросскими — А.М.] крепостями: у большинства их едва только заметны еще следы их прежних укреплений…» [99] (с. 81).

Таковы вот Петра этого самого «творенья». Пустопорожность его усилий явственно видна практически во всем.

Но вот, в пику им учрежденным крепостям, как выглядят перепавшие ему в наследство крепости врага:

«Но зато крепости, отнятые Петром I у шведов в Ливонии, Эстонии, Ингерманландии и Финляндии, сохраняются в том же положении, в каком они и достались Петру…» [99] (с. 82).

То есть, кто строил без авралов и массовых убийств людей в мирное практически время, тот, что получается, и действительно построил. И это построенное, судя по всему, где-то стоит даже и по сию пору.

Наструганное же и впопыхах кое-как наваянное Петром, что выясняется, все развалилось буквально на глазах еще современников.

Вот что сообщает свидетель положения дел на стройках Петербурга Обри де ла Мотре.

В центре города:

«…стоит кафедральная церковь, она кафедральная и посвящена св. Петру. Церковь еще не закончена по причине недостатка средств, как и несколько других дел, начатых до смерти Петра I, особенно это относится к кораблям и галерам, стоящим теперь из-за нехватки денег, поскольку императрица не отваживалась для их получения использовать жестокие методы, как это делал он» [102] (с. 213).

Так что со смертью Петра заканчивается и штурмовщина, всегда выливающаяся в повышенную смертность работного люда. О ком здесь говорит Мотрэ — о Екатерине I или об Анне Иоанновне? В любом случае из этой фразы следует, что массовые преступления, которые совершал в свое царствование Петр, с его смертью прекращаются. И галеры, на которых совершал свои разбойничьи нападения Петр, «топливом» которых служили прикованные к веслам обреченные на смерть люди, после его смерти уже никто не строил. Так что плавучие тюрьмы упраздняются в России сразу со смертью любителя преобразовывать живых людей в мертвых.

А потому вот какой флот мы встречаем у Екатерины II. Письмо Корберона от 24 июля 1776 г.:

«Флот императрицы… состоит из пятнадцати кораблей о 60–74 пушках и семи фрегатов; галер при нем нет» [89] (с. 100–101).

Так что как только сгнил флот «Преобразователя», с его тягой преобразования закованных им живых людей в мертвых, так и закончилась эта страшная система содержания тюрем на воде. О чем и говорит полное отсутствие галер уже не в игрушечном флоте «Преобразователя», чьи 70-пушечные корабли утонули бы, если бы их попытались спустить на воду, но в настоящем Российском флоте, прославившем себя и страну многочисленными победами над многочисленными врагами. Флоте, который появляется несколько десятилетий спустя смерти «Реформатора».

А вот что сообщает насчет попытки Петра устроить порт в Петербурге Шетарди:

«Цель русского двора бросать пыль в глаза целой Европе. Нет такого необыкновенного и дорогого проекта, который, быв предложен ему, не был бы принят, так например… проект о сделании петербургского порта судоходным» [96] (с. 20).

И эти строки вовсе не принадлежат современникам Петра I, как можно тут же подумать. Они написаны лишь в мае 1738 г.! То есть уже и к тем временам, то есть под занавес правления Анны Иоанновны, никакого торгового порта в Петербурге еще не существовало. И сам проект по осуществлению его строительства резидент Франции в России маркиз де ла Шетарди посчитал сумасбродным и невыполнимым.

А вот что говорится об одном из подмосковных заводов на реке Воре:

«К книге Гамеля приложена карта “местоположения первых в России чугунных и железных заводов, устроенных с 1632 по 1700 год”, на которой показана на р. Воре, около Богородска [нынешний Ногинск — А.М.], “Избранта ружейная фабрика 1699 г.”. Но уже в первой четверти XVIII в. [еще во времена правления Петра — А.М.] “умерла, — пишет историк русской металлургии, — появившаяся при Петре в 1698 г. ружейная фабрика Избранта на р. Воре неподалеку от Москвы”» [35] (с. 21).

То есть в Подмосковье, благодаря, судя по всему, упорному нежеланию русских людей производительно трудиться под бичом иноземных надсмотрщиков в петровских казематах, именуемых предприятиями, скованными и с вырезанными ноздрями, дело само собой потихонечку заглохло.

А вот какова судьба у самого наиболее лелеемого детища Петра — железного завода в Петербурге. Ведь в железный век ему так хотелось прослыть ваятелем в том числе и железа:

«Хоть генерал-лейтенант Геннин, которому нынешняя императрица поручила восстановить этот завод, и прилагает к нему много старания, однако ж по сю пору не может еще его кончить» [99] (с. 84).

То есть даже и здесь, чего в тот век не могло быть и проще, вновь не срослось — начал строить, но не достроил ни сам Петр, ни даже его через пару царствований последователи.

А вот какова судьба рудников на Урале, устроенных, между прочим, вовсе не Петром, как нам всегда внушали, но нашим русским промышленником Демидовым:

«Пока он владел этими рудниками, калмыки оказывали ему в том всякого рода пособия и доставляли случай нажить большое богатство. Но два года назад [времена Анны Иоанновны — А.М.] послан был туда статский советник Татищев, чтобы от имени правительства взять эти рудники во владение: с тех пор стали ходить слухи, что калмыки, не желавшие иметь никакого дела с правительством, отказали в прежнем содействии и тем самым большею частию привели в упадок упомянутые рудники» [99] (с. 86).

Так что и здесь, на Урале, Петр, что выясняется, и в противоположность того, что  нам усиленно внушали, вовсе ничего не основал. Но петровская политика ограбления русского предпринимательства, подхваченная продолжателями его дел, в частности — бироновщиной, привела лишь в запустение частные начинания и в этом крае. У себя же под носом, в Петербурге, что чуть ранее выяснили, Петр даже на привозном сырье железоделательного завода запустить в производство так и не сумел. Не сумели и его иноземнолюбивые птенчики, не иначе как в озлоблении за свою неудачу, развалившие, для кучности, еще и исправно работающие заводы на Урале.

Но и в самых дальних восточных областях мы наблюдаем следы все той же политики, потерпевшей и здесь, при неуемном желании откромсать лишку, все такое же поражение:

«В начале этого столетия… на реке Амуре построили город почти из 600 домов, которому дали название Албазинский, несмотря на то, что в договоре, заключенном с китайцами, было постановлено, чтобы русские не заводили никаких поселений на Амуре… Китайцы не хотели начинать из-за этого войны с Россией, а наустили только соседних монголов, которые после нескольких месяцев осады покорили новый город, срыли его и перебили жителей» [99] (с. 86).

Договор же нарушил Петр. Потому и эти жертвы пограничного конфликта лежат на его совести.

 

Подытожим же эти самые нам всю плешь когда-то проевшие «Петра творенья»:

1/ ударные неудавшиеся строительства каналов: Волга–Дон; Ока–Дон; Волхов–Нева.

Здесь только о последнем имеется известие об угробленными петровскими птенчиками рабочих — 7 000 человек. Но ведь его затем достраивал еще и Миних. Сколько уже он положил здесь народа — то пока оставлено за кадром истории. Но, вероятно, когда-то всплывут результаты и этого, безусловно, не иначе как исключительно ударного строительства.

Здесь приведем лишь высказывание Страленберга о неудавшихся каналах:

«…прибыли не было… в заложении Остзейской гавани… многих каналов, особенно в последних двух, то есть Камышенского и Иваноозерского, которое стало во многие сты и тысяч человек, кои потом от голоду и морозу померли, тако ж и многие тысячи подавлены землею и тако живы будучи, погребение приняли» [105] (с. 133).

К сожалению, не совсем понятно, слог уж больно заковырист (а переводил-то Татищев): то ли на сотни и тысячи человек здесь расценивается поступь петровского ботфорта, а то ли так и вообще — на сотни тысяч. Здесь тоже потери от людоедства «реформатора» придется еще уточнять.

2/ ударные строительства судовых верфей: Архангельской, Воронежской, Переяславльской, Брянской, Казанской, Олонецкой, Лодейного Поля, Ступинской; Петербургских: судостроительной в Адмиралтействе и особой галерной. И т.д.

3/ ударное строительство в авральном порядке кораблей на верфях: Архангельской, Воронежской, Переяславльской, Казанской, Олонецкой, Лодейнопольской, Ступинской; Петербургских: судостроительной в Адмиралтействе и особой галерной и т.д.

3/ ударные стройки века городов-крепостей: Новая Ладога, Рогервик, Святой Крест, Новая Двина, Кронштадт, Азов, Таганрог, Каменный Затон, Богородская, Кроншлот, Петербург, Псков, «поправление» крепостей многочисленных малоросских городов и т.д.

Здесь «поступь “Преобразователя”» уже исчисляется куда как много более страшными цифрами, даже в сравнении с погибшими на строительствах каналов, верфей и кораблей. Одна только башня Кроншлот в Кронштадте увековечила «Преобразователя» в безпримерном преобразовании 40 000 живых русских людей в 40 000 трупов. Что говорить о куда как много более обильном на эти петровского толка преобразования Таганроге, где пустопорожние эти ваяния «ваятеля» обернулись в 300 000 жертв?

А сколько людей угроблено Петром во всех вышеперечисленных стройках в совокупности, включая и самое страшное место на планете — город, буквально, построенный на костях — Петербург?

Сюда же следует прибавить и закованных в цепи «галерников», гоняющих флотилию царя-«шхипера» взад и вперед, которых, судя по результатам его «политики», зимой ожидала судьбы и всех остальных на лето согнанных сюда людей, и замученных в кандалах «новобранцах», многие из которых и до армии-то Петра не добрались. Сюда же следует определить и всех тех, кто, почуяв, чем приглашение на стройки века может закончиться, ударился в бега, но был пойман.

Но бывали и такие, которые вместо побега пытались отстоять свое право на жизнь с оружием в руках. В таких случаях против восставших посылались вооруженные до зубов войска. Собственно, вооруженные эти жандармские формирования для того Петром и создавались — для подавления вооруженных против царя-антихриста выступлений русского народа.

На подавление, например, Булавинского восстания казаков он бросил армию в 32 тысячи свих жандармов [109]. И вот каким числом жертв обернулась еще и эта трагедия — приход воинства палача-Петрушки на Дон:

«…отчасти сражениями и акциями, отчасти же экзекуциями во всех городах их около 20 000 погубил и тем бунт сей хотя и усмирен, однако потом более 10 000 человек ушли в турки, где и поныне пребывают» [105] (с. 142).

То есть еще при Анне Иоанновне эти казаки так все и продолжали, боясь возвращаться на родину, находиться в бегах. Пусть жизнь на чужбине и не была медом, но так, что рассудили казаки, было все же лучше, чем сгинуть в качестве рабочей скотинки на одной из петровских строек века.

Ничуть не меньшим количеством жертв закончился и астраханский бунт. Туда Петр тоже с вводом войск не поскупился:

«…против восставших было направлено 26-тысячное войско» [105] (ком. 51 к гл. 6).

Но нам известен и иной еще ранее перечисленных и ничуть не менее кроваво закончившийся «бунт» — стрелецкий:

«…экзекузия чинена была, тогда государь, строгость свою оказуя, многие тысячи переказнил, между которыми большая часть была невиновных» [105] (c. 135).

Что творилось при его подавлении уже нами перечислялось. Тогда замучены были Петром десятки тысяч человек, трупы которых раскачивал ветер над Москвой до самой весны (в каждой амбразуре Кремля и Белого города было вставлено по бревну, на котором было повешено по нескольку стрельцов!). Но иным, тысячам человек, головы рубили, а головы убитых втыкали на спицы и уставляли ими все въездные в Москву ворота со всех ведущихся сюда дорог. Причем, заборы из воткнутых на спицы человеческих голов, что у въездных ворот все царствование царя-антихриста заставляли вздрагивать всех тех, кто в это время отваживался посетить Белокаменную, были убраны лишь по завершении этого мрачного палаческого царствования — уже после смерти не только самого этого «Преобразователя», но и его пассии.

Причем, не то что на проживающих в России (и Малороссии) людей было Петру наплевать. Но даже и на присвоенные им себе территории. Вот, например, что сообщает о поступке Петра прусский посол Кайзерлинг, когда дюжие молодцы, с подачи Меншикова, отделали его бока так, что он слег в постель на несколько недель. Петру требовалось замять этот скандал, устроенный из-за того, что ему отказала в интимной близости, за его поразительной противностью, Анна Монс — любовница Лефорта, а затем Меншикова и его окружения, перешедшая теперь, по наследству в интимных связях и в поисках защиты от домогательств Петра, к Кайзерлингу. Как она посчитала, под надежную защиту. За что Петр не только приказал отделать прусского дипломата хорошенько, но, когда тот настрокал на него жалобу Прусскому королю, попытался умастить свидетелей того инцидента, польских магнатов, достаточно непривычным но очень дорогостоящим подарочком. И ох каким еще подарочком-то! Петр решил преподнести им обратно отошедшую было к России, где ляхов свергло поднятое народное восстание, Малороссию:

«Дошло наконец до того, что его царское величество не только дал письменное обязательство республике [Польше — А.М.] возвратить в будущем 1708 году… недавно взятую крепость со всей артиллерией и военными припасами, но даже сейчас же отправлен приказ губернаторам Полоцка и Смоленска выдать старосте Огинскому, всегда державшему сторону царя, литовский гарнизон, взятый в плен в упомянутой крепости Быхов… Послан также приказ гетману казаков, Мазепе, уступить республике взятую в свое владение, пять лет тому назад, отделившуюся в момент восстания Украину, и особенно очистить крепость Белую Церковь, в которой и повелено водворить польские войска коронной армии» [110] (с. 827–828).

То есть если Богдан Хмельницкий некогда воссоединял Украину с Россией (правильнее — Малороссию — никакой Украины до прихода к власти в 1917 г. жидомасонов большевиков еще не существовало — А.М.), то Петр, что теперь выясняется, отдал полякам ее обратно. Причем, уже после очередного народного бунта, свергшего с шеи западноруссов ненавистных им ляхов, хананеев и армян. Вот почему под знаменами Мазепы, даже когда тот перекинулся к Карлу XII, собрать более двух тысяч человек так и не удалось. Ведь только что этот предатель, по приказу Петра, вернул полякам самые грозные для врагов западнорусские крепости, Быхов и Белую Церковь, а саму Малороссию, добровольно отошедшую к России, отдал им на съедение в очередной раз. Потому уже здесь пострадало вообще все многомиллионное население наших западных земель, отданное Петром обратно — на съедение басурманам. Сколько здесь жертв по вине этого «преобразователя» следует присовокупить к уже приведенным выше?

Кстати, Белоруссия (ее тоже не было до прихода большевиков — здесь имеются в виду русские области, сегодня входящие в это государственное образование) потеряла в эти времена вообще почти половину своего населения! Жертвы на сопредельной с ними территории, где проживали такие же русские люди, коль их отдали на съедение разбитых ими ляхов, ну никак меньшими быть не могут.

И вот что следует сказать теперь на тему военных потерь на якобы столь тяжело ведущейся Северной войне.

Сначала о «победах» Петра на море, уж столь им любимом. При Гренгаме и Гангуте, в общей сложности, шведы, например, потеряли 464 человека. То есть в двух этих самых для Петра «величайших» сражениях количество убиенных шведов, случайно попавших впросак, говорит просто о полной смехотворности именовать эти крохотные стычки, пускай и на воде, громким именем — «морское сражение».

В Полтавской же «битве», практически такого же плана «сражении», когда у шведов и порох закончился, и половина армии была переранена при безчисленных штурмах Полтавской крепости, да и сам Карл был ранен, Петр теряет 1 345 своих потешничков. И ни на человеченку более того. И это из 100 000 (140 000) на тот момент у него имеющихся под рукой.

Что еще о его удачах можно сказать?

Да, был взят казаками Азов. Взят, повторимся, казаками. Причем и здесь потешники Петра, умудрившиеся даже и в данной ситуации попытаться драпануть на пару со своим столь боязливым сюзереном — царем-шхипером, что и понятно, никакого вклада в эту все же случившуюся викторию не привнесли.

Так что в удачных баталиях потери среди воинства Петра следует считать на десятки, в лучшем случае на сотни человек. Даже не на тысячи.

В неудачах же — да, перебили потешничков куда как в большей пропорции, чем в удачах. Лишь при первом бегстве из-под Азова 5 тысяч турок порубали более двух десятков тысяч беглецов — гвардию Петра с «правильным», то есть закордонным, строем. И неизвестно, сколько жандармов-потешников, «храбрых» как и сам Петр, покололи в спину шведы под Нарвой, сколько изничтожили этих аника-драпунов под Вильно и дважды под Гродно. А ведь под Гродно они и вообще все оружие свое побросали. Потому эту жандармскую шушеру за русских воинов даже и принимать как-то — неудобно, что ли. Однако ж если и их количество принять за несколько десятков тысяч, то это отнюдь не обернется чем-либо на пользу Петру, как некоему-де всех и вся победителю. Ведь тогда соотношение переколотых в спину потешников к погибшим при выигранных сражениях будет что-то порядка 50 : 1. Потому роспись некоей его «воинской эпопеи», даже если раскрасить ее в самых наиболее желаемых радужных красках, все равно лавров воителя этому рецидивному трусу и позорному беглецу ну уж никак не принесет. Ведь все равно если переколотых в спину его потешников и можно дотянуть до нескольких десятков тысяч, что лавров Петру, повторимся, не добавит, то убийство при этом нескольких миллионов человек этими же его войнушечными потехами, то есть якобы приготовлениями к ним, все равно оправдано не будет никак. Один беглец аника-воин, заколотый в спину турком или шведом, придется на заморенных голодом и холодом, возможно, при посредстве этого же жандарма, что и представляла собою армия Петра, до сотни русских людей, повинных лишь в том, что довелось им родиться в тот самый страшный век, когда на Русь Святую нагрянул царь-антихрист.

Таковы выводы, что здесь натворил во времена своего на Руси появления воплотившийся в Петра, как сообщает Ванга, дух махатмы Мории, покровительствующий Рерихам и Блаватской, а впоследствии воплотившийся еще и в Ленина — нынешнего инфернального обитателя мавзолея на Красной площади.

 

Библиографию см. по: Слово. Том 23. Серия 8. Книга 4. Реки вспять  http://www.proza.ru/2019/02/20/777


Источник: Является ли Петр I основателем армии и флота, Петербурга и русской промышленности?
Опубликовал:
Теги: история армия Петербург Петр Петра Промышленность

Комментарии (0)

Сортировка: Рейтинг | Дата
Пока комментариев к статье нет, но вы можете стать первым.
Написать комментарий:
Напишите ответ :
Самая частая русская фамилия - не Иванов, не Петров и даже не Сидоров
Самая частая русская фамилия - не Иванов, не Петров и даже не Сидоров
5
Интересности 11:01 29 ноя 2017
Петр i не делал петербург столицей. нас обманывали!
Петр i не делал петербург столицей. нас обманывали!
0
Настоящая история 10:02 27 июн 2018
Действенные лайфхаки, как упростить свою жизнь на даче. Действенные лайфхаки, как упростить свою жизнь на даче.
Какие имена являются исконно русскими
Какие имена являются исконно русскими
4
Жизнь прекрасна 11:15 07 ноя 2017
Настоящая фамилия и национальность основателя русского рока - Александра Градского
Настоящая фамилия и национальность основателя русского рока - Александра Градского
2
Все о звездах шоубизнеса 10:45 30 сен 2019
Петр Первый - главный злодей в истории России. Чуток о «брачной дипломатии» от Злого Гоблина...
Петр Первый - главный злодей в истории России. Чуток о «брачной дипломатии» от Злого Гоблина...
1
Настоящая история 16:01 30 июл 2016
Русские всегда были самые «отсталые» и «недоразвитые», и знаете почему? Тогда читайте.
Русские всегда были самые «отсталые» и «недоразвитые», и знаете почему? Тогда читайте.
49
Интересный мир 03:09 08 окт 2016
Была ли подмена Петра Первого на двойника?
Была ли подмена Петра Первого на двойника?
3
Настоящая история 19:37 06 апр 2017
Русская регулярная армия перед Петром: драгуны и солдаты из крестьян
Русская регулярная армия перед Петром: драгуны и солдаты из крестьян
0
Настоящая история 20:02 14 июл 2016
«ЛЮБИМЫЙ ПРОЕКТ ПЕТРА ВЕЛИКОГО», ИЛИ РАЗОБЛАЧЕННЫЕ ПРЕДСКАЗАНИЯ ПРОШЛОГО
«ЛЮБИМЫЙ ПРОЕКТ ПЕТРА ВЕЛИКОГО», ИЛИ РАЗОБЛАЧЕННЫЕ ПРЕДСКАЗАНИЯ ПРОШЛОГО
0
Настоящая история 20:01 09 авг 2016
 “Пьяный сифилитик Петр со своими шутами…” (Лев Толстой, 1890-е)
 “Пьяный сифилитик Петр со своими шутами…” (Лев Толстой, 1890-е)
2
Настоящая история 16:20 16 фев 2020
Почему одним из первых указов Петра I был указ о истреблении трёхсотлетних старцев ?
Почему одним из первых указов Петра I был указ о истреблении трёхсотлетних старцев ?
71
Настоящая история 15:01 05 окт 2017
Царское проклятье. Как сложилась судьба детей Петра Великого?
Царское проклятье. Как сложилась судьба детей Петра Великого?
0
Настоящая история 07:02 12 июн 2017

Выберете причину обращения:

Выберите действие

Укажите ваш емейл:

Укажите емейл

Такого емейла у нас нет.

Проверьте ваш емейл:

Укажите емейл

Почему-то мы не можем найти ваши данные. Напишите, пожалуйста, в специальный раздел обратной связи: Не смогли найти емейл. Наш менеджер разберется в сложившейся ситуации.

Ваши данные удалены

Просим прощения за доставленные неудобства